Ах, я влюблён в глаза одни, Я увлекаюсь их игрою... Как дивно хороши они, Но чьи они, я не открою.
Я знал с детства, что есть растение «куриная слепота». Если им потереть глаза, то можно ослепнуть, хотя, кажется, не насовсем. А называется так, потому что куры с наступлением сумерек ничего не видят и рано взбираются на насест. Но я не знал, что всерьёз есть такая болезнь ― «куриная слепота».
Разве можно что-нибудь объяснить, когда не смотришь друг другу в глаза?
Одни глаза я обожал, – В них столько неги, столько ласки! Когда же я их целовал, То на губах мне липли краски.
Опустив глаза в кастрюлю (Не в буквальном, впрочем, смысле), Час мы чистили картошку, Сельдерей, морковь и лук.
Только она одна из всех, кого я помню, смотрела мне прямо в глаза — так, будто я что-то значу.
― Здравствуй!.. ― Подождал немного и повторил: ― Батя, здравствуй!.. Эх, ты!.. Сон-трава. Столетний смотрел на него пристально, сгустивши как-то складки около глаз, но это были страшные глаза без мысли.
Что там, в глазах? Белок, зрачок. Хрусталик, радужная оболочка, роговица. Глазное яблоко, сетчатка. Цвет. Он разный, но ведь это только цвет: зелёный, карий, голубой— он всюду голубой, зелёный, карий, и ничего в нём нету личного. […] И всё, что говорится о глазах, которые такие и сякие, то добрые, то злые, то тайна в них, то бездна, то испуг, и все, что сказано о ласковых глазах, об умных, глупых, даже о красивых, о проницательных, о пристальных глазах, о лисьих, волчьих, о безумных, о горящих и о глазах, которые легко узнать из тысячи, всё это— мимика и ничего другого, всё это— красное словцо художников, довольно пошлое, к слову сказать, словцо.
О, глаза — значительная вещь. Вроде барометра. Всё видно.
Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их припонимешь вдруг И, словно молнией небесной, Окинешь бегло целый круг...