Он был очень спокоен духом и не забыл даже передать невестке, что на погребе лежит начатой теленок, «так есть из чего и готовить». На другой день поутру приехал приходский священник с причтом, исповедал его и причастил Святых Тайн. Василий Никитич велел позвать сына, невестку, внука, прощался с ними и делал им наставления, потом велел собрать всех домашних и дворовых людей, просил у всех прощения, благодарил за усердную службу и, простившись со всеми и всех отпустив, просил священников начать соборование и тихо и безболезненно скончался при чтении последнего Евангелия. Когда послали за столяром, чтобы снять мерку для гроба, столяр сказал, что уж давно по приказанию покойника для него гроб сделан, а что ножки под него он сам изволил точить.
Веруй благостному тайнодеянию Лоном темным принятой любви! Горних сил ликующему реянию, Сердце-гроб, откликнись, и живи!
Лизавета сказала, когда мы у нее поселились: «На чердаке за виняками (она так называла веники) стоит моя домовина». ― «Что такое домовина?» ― Бабушка промолчала, а мама сказала шепотом: «Ну, гроб это». ― «А что его так рано поставили?» ― «Чтобы усох, чтобы сухой был». А Лизавета добавила: «И приданое мое там».
Молчат в тебе любовь и злоба, Надежды гордые молчат... Зачем ты жил, усопший брат?.. Стучит земля по крышке гроба, И, чуждый горя и забот, Глядит бессмысленно народ...
Ручей бежит, ручей поет: «Я в Матери проснулся, Из гроба в гроб сходил ― и вот, К Отцу переплеснулся.»
Туся в гробу. Если смотреть от дверей, кажется, что гроб ― это лодка и Туся плывет куда-то, покорно и торжественно отдаваясь течению. Течению чего? Если смотреть, стоя в головах, то виден прекрасный лоб, высокий, сильный. И справа, над виском ― нежное пятнышко седины.
Я ростом был тогда почти что клоп, Но помню яркость первых созерцаний, Как я испуганно порою жался к няне, Увидев желтый, деревянный гроб...
Умер. Мой гроб заколочен, Крепко гвоздями забит. Прах осквернен, опорочен, Всеми забыт.
Невеста моя зарыдала, Крестя мне бледный лоб. В креповых, сквозных Вуалях Головка ее упала ― В гроб...
Нет ничего странного в том, что молодой чиновник Леонтий Васильевич Ельницкий влюбился в молодую мещанскую девушку Зою Ильину. Она же была девица образованная и благовоспитанная, кончила гимназию, знала английский язык, читала книги, и давала уроки. И, кроме того, была очаровательна. По крайней мере, для Ельницкого. Он охотно посещал ее, и скоро привык к тому, что вначале тягостно действовало на его нервы. Скоро он даже утешился соображением, что как никак, а все же Гавриил Кириллович Ильин, Зоин отец, был первым в этом городе мастером своего дела. Гавриил Кириллович говорил: ― Дело мое не какое-нибудь эфемерное. Это вам не поэзия с географией. Без моего товара и один человек не обойдется. И притом же дело мое совершенно ― чистое. Гроб не пахнет, и воздух от него в квартире крепкий и здоровый. Зоя часто сидела в складочной комнате, где хранились заготовленные на всякий случай гробы. Одетая пестро и нарядно, ― у отца много оставалось атласа, парчи и глазета, ― и даже со вкусом, Зоя часто звала туда и своего друга.