Поспевает брусника, Стали дни холоднее. И от птичьего крика В сердце только грустнее.
И кто теперь её отыщет, Кто с нежной грустью навестит? Кругом всё пусто, всё молчит, Порою только ветер свищет И можжевельник шевелит.
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Мы поднялись в ресторан. Он заказал водки. Выпили. — Отчего ты грустный? — Секин коснулся моего рукава. — У меня, — говорю, — комплекс неполноценности. — Комплекс неполноценности у всех, — заверил Секин. — И у тебя? — И у меня в том числе. У меня комплекс твоей неполноценности.
Совсем уйти в себя, — какая это грусть! Стать как кусок сукна, что без рисунка пуст.
Всё пронеслось, как сон прекрасный! Но грустно мне, как вспомню я, Какою смертию ужасной Погибли все мои друзья.
Закралась в сердце грусть — и смутно Я вспомянул о старине — Тогда всё было так уютно И люди жили как во сне…
Счастие или грусть — Ничего не знать наизусть...
Какая грусть! Конец аллеи Опять с утра исчез в пыли, Опять серебряные змеи Через сугробы поползли.
Какая грусть! Какие во всём невозможности! Вот в огороде, мимо которого они проходили, молочаи-солнцегляды напрасно тянулись к солнцу, — они были малы и слабы, их подавляли глупые, клонящиеся к земле ромашки.