Сейчас угроза нависла над животными и растениями последнего участка суходольных лугов в междуречье Раменки и Сетуни. Одна проектная мастерская ВНИПИ Генплана г. Москвы планирует здесь заказник «Долина Сетуни», а другая мастерская того же института в то же самое время проектирует здесь жилой район. И кто «победит», совершенно неясно.
И вы не поленитесь Последний дать поклон московским суетам, И тотчас влево от Поклонной К унылой Сетуни струям...
Но время еще не наступило — и Гетман уже стоял под Москвою, на Сетуни, против Коломенского и Лжедимитрия: ни Голицын, крамольник в Синклите и беглец на поле ратном, ни юноша, питомец келий, едва известный свету, не обещали спасения Москве, извне теснимой двумя неприятелями, внутри волнуемой мятежом, каждый час был дорог — и большинство голосов в Думе, на самом лобном месте, решило: «принять совет Мстиславского!»
Не говорю о Симонове, о Поклонной Горе ― там все внимание увлекает, всю красу составляет Москва, вид на ее золотые головы. Но пойдите в Царицыно, в Коломенское ― еще ближе: в Лужники, туда, где с одной стороны луг с Новодевичьим монастырем, с другой Нескучное и Васильевское, с третьей Воробьевы горы, и совершенным полукругом обвилась около них Москва-река, в стороне тихо извивается Сетунь и вливается в Москву-реку, неправильными изломами сдвигаются к ней Воробьевы горы. Мельница, кирпичные заводы, Троицкое с патриаршескою церковью, извив Сетуни с бесконечным лугом, вдали селения, домики, поля, кругом все дико, задумчиво. Но то не печаль Сибири, не ужас пустынь Финляндских ― то слеза на глазах милой девушки, задумчивость первой грусти, которая даже нравится своим нежданным посещением… Там некогда любил я гулять, мечтать, смотреть на заходящее солнце, смотреть, как при закате его отражались в Сетуни колокольни Новодевичьего монастыря, и когда потом вечерние тени налегали на окрестности ― ходить там, смотреть, как луна плавала и дробилась в струях Сетуни и в ближней роще свистал и щелкал соловей…
Нагло щелкают прямо в лица. Снимают не покойного, а нас, толпу. И вот я иду вместе со всеми, в толпе, глотая пыль. Гроб от меня не очень далеко. Его несут Женя Пастернак, Кома Иванов, Копелев, Володя Корнилов. Стоят, стоят люди вдоль заборов. Когда, после мостика через Сетунь, толпа свернула и начала подниматься в гору ― я задохнулась и отстала. Гроб уплыл далеко вперед ― туда, наверх, к соснам.
― Ступай направо! ― закричал я кучеру. Мы свернули с большой дороги, проехали шибкой рысью мимо Скотного двора, переправились подле мельницы через речку Сетунь, которая в этом месте впадает в Москву-реку, и стали подыматься в гору. Сначала мы не видели ничего, кроме мелкого кустарника и глинистых бугров, посреди которых прорезывалась довольно плохая дорога. Потом, когда поднялись на первые возвышенности Воробьевых гор, налево стали обрисовываться, на самом краю горизонта, отдаленные части города: ближайших не было еще видно, но мой путешественник, как будто бы предчувствуя, что перед ним готова открыться великолепная картина, не спускал глаз с левой стороны нашей дороги. Мы въехали по узкой дорожке в мелкий, но частый лес.
Там, где вьется струистая Сетунь и где воды Раменки пробираются по каменистому дну в Москву-реку, рос в старое время густой лес. Простираясь на Воробьёвы горы, в другую сторону он выходил далеко на Дорогомиловскую дорогу. По Сетуни и около нее в лесу рассеяны были хижины села Голенищева, принадлежавшего Московскому митрополиту. Среди них белелась церковь Трех Святителей. Подле нее был дом митрополита.
Кладбище переделкинское расползлось настолько, что поговаривали о его закрытии. Родственникам, блуждать приходилось, чтобы найти даже свежую могилу. При Иване Грозном эта земля принадлежала боярам Колычёвым, казненным Малютой Скуратовым. У душегуба имелись предпринимательские задатки: на присвоенной территории стал выращивать клубнику, сплавлять ее на баржах в столицу по тогда судоходной Сетуни. После она обмельчала до мутного, полузадохшегося ручейка, подпитываемого, тоже уже на последнем издыхании, источником. В повести Катаева он назван «Святым Колодцем», где ― повторяю ― явлен образ белокурой молочницы.
В версте от Москвы, за этой же ,Дорогомиловской, заставой, на покатистом холме, в виду Воробьёвых гор, против ,Новодевичьего, монастыря, скромно пробирается речка Сетунь, выходя из Троицкой деревни, она сливается с Москвой-рекой, недалеко от кургана (заключающаго в себе могилы падших воинов), памятника многих битв московитян с врагами. На эту речку (по преданию,) приходили осиротевшие сетовать о потере своих родичей. Вот, недалеко от этой же местности и Воробьевых гор, горит крест на храме села Троицкаго-Голенищева, куда удалился от городской суеты и шума (в XV-м столетии) Святитель Киприян...
Ищут клёны всю осень случая при поэте сгореть огнём. Тучи формы находят лучшие, проплывая перед окном. Дождь танцует у самой оконницы, чтоб выносливостью привлечь, И даже у Сетуни-скромницы при нём особая речь.