Не у всякой серой массы есть что-то общее с мозгом.
Я всякий день молюсь тепло, Чтобы тебе, отец, пилось бы лишь да елось, А дело бы на ум не шло.
Всякое определение есть отрицание.
... ведь всякий композитор, должен самозабвенно любить свою музыку, иначе ничего путного никогда не получится, – вопрос лишь в том, кто, краснея, скрывает свою любовь, а кто, краснея, – нет. Я, например, люблю, не краснею и не скрываю... (Хвали себя сам, – оправдал сто лет назад мою позицию бессмертный Козьма Прутков, – иначе тебя никто не похвалит).
— Никто не может быть пророком в своём отечестве, — говорила она, — и тебе совсем не полезно жить в городе, где ты родился, где тебя видели оборвышем, бегавшим по площадям, где всякий может сказать (ведь аристократы страх как любят хвастаться благодеяниями, подчас даже воображаемыми, которые они оказывают артистам): «Я ему покровительствовал»...
«Как, сударыня, приключится, ибо всякую собаку никому за хвост, как и за шею, приподнять невозбранно».
Ведь, положа руку на сердце, всякий предмет имеет свою цену..., и всякий, сознательно или снотворно, волен взвешивать себя на весах Вселенского Мясника.
Далеко не всякий наделён этим особым талантом: превращать собственную жизнь в пустяк. И прежде всего потому, что она (по гамбургскому счёту) таковой и является. Попробуйте Вы, пустяки господни, превратить пустяк – в пустяк... А я пока посмеюсь над вами.
Итак, мы должны навсегда уничтожить всякую идею о Боге, из священников мы обязаны сделать солдат. Кстати, некоторые из священников уже стали солдатами, пускай же они привяжутся к столь благородному республиканскому ремеслу, не распространяясь более ни о химерическом существе, ни о своей баснословной вере, которая одна остаётся предметом нашего презрения.
…Всякий, кто родился без качеств, необходимых, чтобы когда-то стать полезным республике, не имеет права на существование, и самым лучшим для всех будет лишить его жизни сразу после рождения.