Нужно особенно запомнить из нашего объяснения, что не правительства, а исключительно мы сами виноваты в предоставлении всепоглощающей роли государству, и в происходящих от того последствиях. Какой бы ни предположить образ правления — республику, цезаризм, коммунизм или монархию, будь во главе его Гелиогабал, Людовик XIV, Робеспьер или победоносный полководец, роль государства у латинских народов не может измениться. Она является следствием потребностей их расы. Государство в действительности — это мы сами, и только себя мы должны обвинять в его организации. Вследствие такого склада ума, отмеченного уже Цезарем, мы всегда делаем ответственным государство за свои собственные недостатки и остаёмся при убеждении, что с переменой наших учреждений или наших начальников всё преобразится. Никакие доводы не могут излечить нас от этого заблуждения.
Деспот предпочитает оказывать милость, чем выказывать справедливость.
При деспотии люди гибнут из-за того, что ничего нельзя, а при демократии — из-за того, что все можно.
Мне было горько смотреть на этот мир. Я ненавидел всё. Мне ничего не нравилось. Я испытывал такую горечь и злость, какие только могут существовать на свете.
Когда детство умирает, его трупы, называемые взрослыми, принимаются в общество — одно из более вежливых имён ада. Поэтому мы боимся детей, даже если любим их. Они показывают нам состояние нашего разложения.
Те, кто ностальгирует по детству, на самом деле сожалеют о тех временах, когда их кто-то опекал.
Раз почести бесстыдство награждают, Раз девственность вгоняется в разврат, Раз совершенство злобно унижают, Раз мощь хромые силы тормозят...
И деревцо с моей любовью Погибло, чтобы вновь не цвесть. Я жизнь его купил бы кровью, — Но как переменить, что есть?
Декольте — это ещё одна форма сохранения материи.
Перед священным долгом должны умолкнуть все посторонние намерения.