Инквизиция: учреждение, занимавшееся аттестацией научных сотрудников (Гал. Галилей, Дж. Бруно и др.).
Должно ли искусство быть понятным? Да, но лишь для тех, кому оно адресовано.
Но что такое искусство? Понятия об искусстве так же условны, как понятия о добре и зле. Каждый век, каждая страна смотрят на добро и зло различно, что считается доблестью в одной стране, то в другой признается преступлением. К вопросу об искусстве, кроме этих различий времени и места, примешивается ещё бесконечное разнообразие индивидуальных вкусов. Во Франции, считающей себя самой культурной страной мира, до нынешнего столетия не понимали и не признавали Шекспира: таких примеров можно вспомнить много. И мне кажется, что нет такого бедняка, такого дикаря, в которых не вспыхивало бы подчас чувство красоты, только их художественное понимание иное. Весьма вероятно, что деревенские мужики, усевшиеся в тёплый весенний вечер на траве вокруг доморощенного балалаечника или гитариста, наслаждаются не менее профессоров консерватории, слушающих в душной зале фуги Баха.
Если истина может быть высказана так, чтобы она была понята, в неё поверят.
Отделенная от пути, к ней приведшего, от поиска, от работы ума, ее создавшего, любая истина становится «трупом». И тогда мертвый хватает живого, не дает ему идти вперед по пути истины.
И юг ― роскошен и изобилен, и горы впечатляют сильнее, всё это так. Но эти серые избы ― уж сколько лет они такими были и всё стоят ― эти поля и луга, а на горизонте ― лесочки, и небо над ними тоже не голубое, а сероватое. Ну что за магия такая во всём этом? И этот донник вдоль шоссе, жёлтые и белые заросли его, разотрёшь в руке цветы, пахнет мёдом ― ну что сравнится со сладким этим запахом, какие розы юга? А сама речка Истра, с тёмно-зелёной спокойной водой, с заросшими круглыми ветлами извилистыми бережками, ― и купаться-то в ней толком нельзя, ― а можно только смотреть и смотреть, и от всей этой тихой красы сжимается горло и так бы сладко поплакать, как будто давно не видела друга, и вот он пришёл, и упадёшь головой ему на грудь, и плачешь от радости… А само Истринское водохранилище ― это уже природа могучая, величественная. Так рябит водная гладь и переливается на солнце.
Жизнь прекрасна, но она лишена формы. Задача искусства как раз в том и состоит, чтобы ей придать эту форму и с помощью всевозможных искусственных приемов создать нечто более правдивое, чем сама правда.
Мы сталкиваемся со спасительным ограничением, позволившим возникнуть большому искусству. Это ограничение актом веры пресекает потенциально беспредельный поток вопросов. Естественно, строгая дисциплина, навязанная литургией, должна стать внутренней потребностью, превратиться в добровольно надеваемую огненную власяницу души, стать границей, принимаемой с горячим сердцем, а не охраняемой полицией. Существуют ограничения мистические и полицейские, и если эти вторые не приводят к возникновению великих произведений, то лишь потому, что полицейский контролирует других, он не является вдохновенным служителем собственного искусства, обожествляющим служебные инструкции. Поэтому запрет должен идти свыше, грань должна быть дана в откровении и принята пылким и не вопрошающим ни о каких полномочиях или обоснованиях сердцем, должна быть бесспорной, как бесспорны листья, звезды, песок под ногами. Поэтому вера должна воплотиться в совершенно негибкую, абсолютную реальность. И лишь так дух — связанный, покорный, но пытающийся, с неизменным послушанием, выразить мир и себя, располагая столь малым пространством для изобретательности, в узкой полосе свободы создает великие произведения. Это относится ко всем формам искусства, которыми руководит смертельная серьезность, формам, исключающим отстранение, иронию, насмешку — разве можно смеяться над гравием, птичьим крылом, заходом луны и солнца? Танец, например, являет собою лишь кажущуюся свободу — танцор только играет в нее, подчиняясь на деле диктату партитуры, которая задает каждое его заранее обдуманное движение, а индивидуальное самовыражение появляется только в щелочках, оставленных для интерпретации. Конечно, такие возвышенные ограничения можно найти и вне религии, но тогда им приходится придавать сакральный характер и верить, что они неизбежны, а не надуманны. Сознание того, что можно делать по-иному, отказ от жесткой необходимости в пользу океана освоенных техник, стилей, приемов, методов сковывает мысль и руки свободой выбора. — перевод: Е. П. Вайсброт, 1969, 1993. Это развитие мысли Гёте из последних трёхстиший стихотворения «Природа и искусство» (1800).
Чрезмерное стремление к эстетике может проглотить любой капитал.
Вопрос о том, может ли компьютер думать, не более интересен, чем вопрос о том, может ли субмарина плавать.