Коров своих крестьяне «до последнего берегли» и «воспитывали крышами». Сгребут, бывало, с крыш давно почерневшую солому и иногда «попарят её в корчажке» — вот и корм. Солить было нечем: тогда соль составляла «правительственную регалию» и была так дорога, что плоховатые мужики и в «ровные»-то года часто ели сныть несолёную., Коров «ходячих» не резали. Станет она «падать» или «заваливаться», идучи на водопой, — её всё ещё поднимают и ведут до дому, «поддерживают» и опять «крышей воспитывают». И так водятся с ней до тех пор, пока у неё «титьки высохнут». Тут уже, значит, ждать от неё больше нечего — «воспитание» её кончено, и остаётся ей «нож воткнуть». Зарезанную полуиздохшую корову поскорее «требушили» и потом волокли «в копоть», то есть разнимут её труп на частички и повесят эти рассечённые части «над дымом», чтобы их «прокурило» и «дух отшибло», потому что у этого мяса даже до посмертного разложения был какой-то особенный, вероятно болезненный, запах, которого «утроба человеческая не принимала». А потом, когда дым всё это «прокурит», — вонь несколько изменяла свой характер, и мясо воняло иначе — менее противно: тогда его, бывало, варят и едят.
Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки. На море на океане, на острове на Буяне стоит бык печёный, в заду чеснок толчёный, с одного боку-то режь, а с другого макай да ешь.
Кушает сено корова, А герцогиня желе, И в половине второго Граф ошалел в шале.
Когда, стиснутый между двумя офицерами с саблями наголо, он проходил по залу Лаокоона между двумя шеренгами солдат, — в воздухе, потрясённом барабанным грохотом, разливался неизречённый аромат. Он проходил, а в воздухе всё ещё пахло ландышами, фиалками, резедой и гвоздикой. Если б тут была корова, она съела бы Поля Дешанеля, приняв его за букет цветов!
Се знамение: багряная корова, Скотница с подойником пламенным Будет кринка тяжко-свинцова, Устойка с творогом каменным.
Немой дотоле Веденеев двор тоже встрепенулся: заревели, отворяясь, ворота, загоготал в конюшне трёхгодовалый жеребец, закудахтали куры, слетая с насести, овцы, коровы, свиньи, толкаясь в воротах, побежали к стаду, издавая свойственные им звуки. И Веденей подумал: «Вон протяжно, тонко мычит ― это бурёнка, а точно захлёбывается ― Машка рыжая, хриплым, удавленным голосом ― Машка пёстрая, ― давно бы продал, да к молоку хороша, переливается, как в рожок, ― красная тёлка».
И звучно поцеловала вспыхнувшего Громова в щёку. ― Гм! ― сказал Клинков, ― если бы я знал, что за коров полагается такая благодарность, я бы вместо цветов подарил корову. ― Говоришь о корове, ― недовольно пробормотал Подходцев, ― а сам всё время подсовываешь осла. ― Марья Николаевна, разве я вам Подходцева подсовывал? ― Бледно, ― пожал плечами Подходцев. ― Вы на него не обижайтесь, Марья Николаевна, он ведь ни одной женщины не может видеть равнодушно...
По рытвинам, средь мусора и пепла, Корова тащит лес. Она ослепла. В её глазах вся наша темнота. Переменились формы и цвета. Пойми, мне жаль не слов ― слова заменят, Мне жаль былых высоких заблуждений. Бывает свет сухих и трезвых дней, С ним надо жить, он темноты темней.
Я читаю: просто ― ничего не понимаю. «Это ― не я». Впечатление до такой степени чужое, что даже странно, что пестрит моя фамилия. Пишут о «корове», и что она «прыгает», даже потихоньку «танцует», а главное ― у неё «клыки» и «по ночам глаза светят зелёным блеском». Это ужасно странно и нелепо, и такое нелепое я выношу изо всего, что обо мне писали Мережковский, Волжский, Закржевский, Куклярский (только у Чуковского строк 8 индивидуально-верных, ― о давлении крови, о температуре, о множестве сердец). С Ницше... никакого сходства! С Леонтьевым ― никакого же личного...
Бык на цепи золотой, В небе высоко ревёт... Вон и корова плывёт, Бык увидал, огневой... Вздыбился, пал... Синь под коровою.