Если будешь отдавать на этом свете, то на Небе будешь иметь. Если у тебя два яблока, большое и маленькое, отдай одно из них. Такое же получишь на том свете. Если ничего не дал в этой жизни, и там ничего не получишь.
Гроза прошла. Пылали георгины Под семицветной радужной дугой. Он вышел в сад и в мокрых комьях глины То яблоко пошевелил ногой. В его глазах, как некое виденье, Не падал, но пылал и плыл ранет, И только траектория паденья Вычерчивалась ярче всех планет., И в ту же ночь, когда всё в мире спало И стихли голоса церквей и школ, Не яблоко, а формула упала С ветвей вселенной на рабочий стол.
Беззвучно падали иглы с елей и сосен, устилали землю мягко, как церковь коврами. В синих парных туманах таяли колонны стволов. Небу зажгли зелёные свечи сосны, ели ― земле, и вверх и вниз курили смолою. Разбежались около усадьбы ограды из подстриженного бобриком боярышника ― подцветили зелёное вишнёво-красным, важно прошлись кое-где старые липы аллеями вдоль дорог, ― дали влажные серые полосы. Столетние рябины расширились во все стороны круглыми кронами неумеренно густо, как старые цыганки, обвесились червонными монистами никому не нужных ягод. Ещё достаивали в садах на мызах зимние яблоки, зелёные, как мертвецы, твёрдые, без запаха и вкуса, среди редких багровых листьев, и листья ждали уже малейшего ветра, чтобы оторваться и упасть, но ветра не было.
Глаза короля потускнели и лицо омрачилось. Он тихо отошёл от лимонадного ключа и побрёл дальше среди роскошных фруктовых деревьев, отягчённых большими аппетитными плодами. Рука его машинально потянулась к белому сочному яблоку. Но яблоко было высоко. Король стал на цыпочки... Со своей стороны яблоко тоже принагнулось, вздрогнуло и, отделившись от ветки, упало в королевские руки. Близорукий король не заметил, что от ветки шла вниз проволока, терявшаяся в кустах, но близорукий король заметил, что яблоко было искусно очищено от кожицы и даже сердцевина с семенем была выдолблена. Король швырнул яблоко в кусты и побрёл дальше.
Хочешь знать ты, ангел мой, Что мне в яблоке так мило? Мил мне в нём — румянец твой С бледностью моей унылой, Мило то, что в нём любовь — Все мечты заветных снов Наяву осуществила: Нас в одно соединила.
Вот он пошёл и прошёл уже через три царства, когда однажды под вечерок пришёл в лес, сел под дерево и собирался соснуть, вдруг слышит шум и шелест в ветвях, и золотое яблоко прямо падает ему в руку. В то же самое время слетели с дерева три ворона, сели к нему на колено и сказали: «Мы — те самые три воронёнка, которых ты спас от голодной смерти. Когда мы выросли да услыхали, что ты ищешь яблоко с дерева жизни, то полетели мы за море, на самый край света, где растет дерево жизни — и вот принесли тебе оттуда это яблоко». Добрый молодец обрадовался, вернулся к красавице королевне и поднёс ей золотое яблоко. Тогда у той уж не было больше никаких отговорок. Они поделили яблоко с дерева жизни и скушали его вдвоём, и наполнилось её сердце любовью к юноше, и они в нерушимом счастье дожили до глубокой старости.
По самой середине этого сада, на зелёной лужайке, росло дерево необычайного вида. Оно походило на кипарис, только листва на нём была лазоревого цвета. Три плода — три яблока — висело на тонких, кверху загнутых ветках, одно средней величины, продолговатое, молочно-белое, другое большое, круглое, ярко-красное, третье маленькое, сморщенное, желтоватое. Всё дерево слабо шумело, хоть и не было ветра. Оно звенело тонко и жалобно, словно стеклянное, казалось, оно чувствовало приближение Джиаффара. — Юноша! — промолвил старец. — Сорви любой из этих плодов и знай: сорвёшь и съешь белый — будешь умнее всех людей, сорвёшь и съешь красный — будешь богат, как еврей Ротшильд, сорвёшь и съешь жёлтый — будешь нравиться старым женщинам. Решайся!.. и не мешкай. Через час и плоды завянут, и само дерево уйдёт в немую глубь земли! Джиаффар понурил голову — и задумался. — Как тут поступить? — произнёс он вполголоса, как бы рассуждая сам с собою. — Сделаешься слишком умным — пожалуй, жить не захочется, сделаешься богаче всех людей — будут все тебе завидовать, лучше же я сорву и съем третье, сморщенное яблоко! Он так и поступил, а старец засмеялся беззубым смехом и промолвил: — О мудрейший юноша! Ты избрал благую часть! На что тебе белое яблоко? Ты и так умнее Соломона. Красное яблоко также тебе не нужно... И без него ты будешь богат. Только богатству твоему никто завидовать не станет.
— Садиком любопытствуете? — спрашивает старичок-послушник в скуфейке — Да, по весне рай у нас. Соловушки, ангельское дыхание воздухов, цветики Господни. Голову даже заливает, не отойдёшь. Яблока у нас на весь год братии хватает. А какая антоновка... На Благовещенье мочёным яблочком утешаемся. А с чайном-то заваришь. И подумайте-то, ведь на камне произрастание красоты такой! Двадцать лет трудился тут монах Гавриил, землю таскал на луду плешивую, всё сам насадил. А вон, поправей, у моста через овраг, другой сад. Там у нас лечебные травы произрастают. Там на каждой яблоньке, может, десятка по два сортов родится трудами о.Никанора премудрого. Награды имеем за яблочки, медали золотые. А цветов-то сколько, какие и-аргины, и чего-чего нет!
Выйди в девичьей красе, С синей лентою в косе В белой ткани, в белом зное! Озари улыбкой сад... Твой весенний аромат — Словно яблоко лесное.
В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи ещё густеют сочно, и только под ними хмуро, а обдёрганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони — глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведёт к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюёт в кулак. — Погоди, стой... — говорит он, прикидывая глазом. — Я её легким трясом, на первый сорт. Яблочко квёлое у ней... ну, маненько подшибём — ничего, лучше сочком пойдёт... а силой не берись! Он прилаживается и встряхивает, лёгким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой, даже и толстый Трифоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа... гру-шовка!.. Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных тёплых кустов чёрной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках... И теперь ещё, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмёшь в ладони, зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший... с берёзками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, чёрной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далёкий сад... — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затёками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — всё, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стёклышко!..