...журнал «Лайф» звонил, спрашивая, не хочу ли я быть снятым в красках, преследующим популярных бабочек, с популярным объяснительным текстом, и однажды, в пустыне, где-то в Новой Мексике, среди высоких юкк в лилейном цвету и натуженных кактусов, за мною шла в продолжение двух-трёх миль огромная вороная кобыла.
За что ― никак не разберу я ― Ты лютым нашим стал врагом. Ты издавал стихи в Карлсруэ, Мы ― их в России издаем...
«Ничего подобного я не переживал. Небо багровое ― это пылают пожары. Санитарные машины катят мимо. Я спрашиваю себя: неужели все это нам нужно?, «Дуйсбург больше не существует…» «Весь квартал старого Бремена сгорел…» «Половины Карлсруэ больше не существует…» «Кёльн ― ужасен! Его просто не узнать…» «Две трети Майнца разрушены»...
– Видите вот этот Echinocactus Miriostigma
Чтение для ума — то же, что физическое упражнение для тела
И колокол в туманный час Неспешно голос посылает, От смертных снов не будит нас, Не судит, но благословляет. — «Во мгле лежит печаль полей…» (1931)
Никто из геологов в экспедиции уже не верил в месторождение, и порой не верил даже сам Коломейцев. Но он заставлял себя верить, отождествляя эту веру с верой в себя самого. В самого себя нельзя не верить, иначе можешь себя списывать ― таково было убеждение Коломейцева. Касситерит он искал уже не разумом, а самолюбием. Полевые пробы дали отрицательные результаты, но Коломейцев послал Лачугина с образцами в иркутскую лабораторию на решающее заключение. Поэтому он так ждал Серёжу.
Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к теченью тихой жизни, которая его окружала, к редким звукам деревенской глуши. Вот где-то за крапивой кто-то напевает тонким-тонким голоском, комар словно вторит ему. Вот он перестал, а комар всё пищит: сквозь дружное, назойливо жалобное жужжанье мух раздается гуденье толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок, петух на улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучала телега, на деревне скрыпят ворота. «Чего?» — задребезжал вдруг бабий голос.
Для корыстного духа коммерции не существует ни родины, ни чувств, ни принципов — одна нажива.
Ямы-шахты были так глубоки, что дно их скрывалось в темноте. Камень, брошенный туда, катился несколько секунд прежде, чем мы слышали плеск от его падения в воду. Судя по этому, шахты имели не менее 10 сажен глубины. Я внимательно осмотрел кварц жилы в стенке, оставленный между двумя соседними ямами, но не нашел в нем видимого золота. Очевидно, рудокопы углубляли свои ямы по тем участкам жилы, где в кварце было видимое золото, оставляя участки, где его не было видно, хотя и в них, наверно, тоже было золото, только невидимое неопытному глазу. Напившись чаю и отдохнувши, мы поехали дальше.