И вдруг пришло в голову ― что все прекрасное вокруг есть человеческая внутренность. Анатомию я не допустил к рассуждениям, как банальность, достойную только авгуров. О внутренности живого я думал как о тектонике сознания. Я соображал: если глаз есть кусок мозга, вынесенный на открытый воздух, то само по себе зрение есть мыслительный процесс, со всеми следствиями: мышление утоляло Ницше выработанными в мозгу алкалоидами и облегчало мигрень, Пилат не умел думать самостоятельно и потому нуждался в сторонней анестезии: ему нужно было говорить с умным человеком.
Княжна редко выходила в другие комнаты. Они были просторны и удобно расположены, но, оставаясь без обновления, от времени казались как бы полинялыми. В двух гостиных и зале висели большие люстры с гранеными хрустальными подвесками, которые от копоти походили на дымчатые топазы и так ослабели на своих подвесках, что при малейшем сотрясении, сверкая, позванивали.
Я не узнавал старого упрямого кержака. Он взял с меня обещание, что я приеду через год, через два на его копи, с оживлением рассказывал о своих планах, о том, что Каменный Ров даст гранильщикам Свердловска новые огромные заработки, что он раскроет, наконец, Мокрушу, что он снесет дресьву и обнажит жилу с самоцветами. Он уже мечтал о возрождении Липовки с ее красными и полихромными турмалинами… Через много лет приехал я снова в Свердловск. С горечью я узнал, что Хрисанфыч умер, простудившись на Ватихе, когда надо было в воде устанавливать мотор.
Изучай всё не из тщеславия, а ради практической пользы.
Штриховатость граней может быть различного происхождения: 1) комбинационная, обусловленная многократным повторением узких вицинальных граней (алмаз, турмалин), 2) двойниковая ― как результат полисинтетического сложения кристаллов (сфалерит, иногда плагиоклазы и др.).
Тщеславие… Должно быть, оно есть характерная черта и особенная болезнь нашего века.
Я не ошибся. Уже входя в деревню, приветливо улыбавшуюся мне среди виноградников, я увидел, что здесь ценят и умеют любить камень: в каменных заборах осторожно и любовно вставлены были глыбы пегматитов со «щётками» полевого шпата и кварца, а в одном доме, у входа, в оштукатуренную стену был замурован обломок жилы с красивым розовым турмалином.
Мудрость желает одобрения… тщеславие требует похвал.
― Нет, уж ты лучше... да что ты жуёшь? что ты всё жуёшь? ― Афоня проворно подносит ко рту руку и что-то выплёвывает. ― Таракан залез-с! ― отвечает он. ― Ах ты, дурной, дурной! (Марья Петровна решилась не омрачать праздника крепкими словами).
Но роль ваяния ― мы к нему теперь возвращаемся была тоже и служебной: оно украшало храм, служивший жилищем созданному им божеству. Если весь храм по основному принципу греческой тектоники был естественным и в то же время прекрасным выражением работы структивных сил, то ваяние украшало отдых от этой работы ― те плоскости, в которых движущиеся друг против друга силы взаимно уравновешивались. То были, в особенности фронтон ― плоский треугольник фасада между горизонталью карниза и скатами кровли, и метопы ― квадраты фриза между поддерживающими карниз триглифами. Здесь было место уже не для единоличного кумира, а для сцен ― крупных во фронтонах, мелких на метопах. А где сцена, там и мифология ― та необязательная для верующего «поэтическая религия», тоже прекрасная, но все же второразрядная.