Я остаюсь экспериментатором. По своей природе я всегда в поисках того, чего ещё нет. Во всех областях. Но, что касается музыкальной сферы, не хочу говорить, что естественные звуки, не электронные, являются превосходящими. У каждой песни.
Когда я пою, песня проникает в душу каждого из слушателей – думаю, это происходит потому, что песня и в моей душе тоже. Это происходит само собой, я ничего не могу с этим поделать. Если пою печальную песню об утраченной любви, то у меня болит душа. Я сам ощущаю эту утрату.
Нам песня строить и жить помогает.
Жизнь — это самая красивая песня.
Достаточно человеку выйти во время демонстрации на улицу, чтобы увидеть мужественных борцов, понять, ради чего они борются, услышать свободную речь, зовущую всех на борьбу, боевую песнь, изобличающую существующий строй, вскрывающую наши общественные язвы, Потому-то власть больше всего боится уличной демонстрации.
За последние 30 лет в нашей стране из институтов выпущено около тысячи молодых композиторов. Но этих имён никто не знает. Воспитание под знаком авангарда делает их творческими импотентами. А попсовые артисты, приватизировавшие эстрадную песню, не пускают к себе профессионалов. Приватизацию песни начала Пугачева. Она первая смекнула, что профессиональные авторы сократят её доходы, и года с 1985-го практически не исполняла песни профессиональных авторов, даже тех, что вывели её на арену, того же Паулса, а перешла на собственную продукцию. За ней пошли все остальные.
Даже у посредственного стихотворения есть шанс стать гениальной песней.
...единственная песня, созданная Сахалинской каторгой. Да и та почти совсем не поётся. Даже в сибирской каторге был какой-то оттенок романтизма, что-то такое, что можно было выразить в песне. А здесь и этого нет. Такая ужасная проза кругом, что её в песне не выразишь. Даже ямщики, эти исконные песенники и балагуры, и те молча, без гиканья, без прибауток правят несущейся тройкой маленьких, но быстрых сахалинских лошадей.
Была такая песня у нас… Я пел, что во мне живут четыре времени года.
Петь песни в будни считалось не только зазорно, — но и грехом. — Чай, будни! И вдруг в тупичке в будни раздалась песня. Пришли на Спесивцев двор золоторотцы, оборванные, ободранные, грязные, в опорках, и принялись под песню бить сваю. Запевал высоким-высоким, тонким фальцетом, обдёрганный, из золоторотцев золоторец, — для того артелью и выбранный. И такие сочинял запевки, что золоторотцы ржали. — Чисто лошади! — плевались женщины, закрывая окна. И неслась эта заухабистая песня по тихому и смирному тупичку.