В слезах мы ищем доказательства горя и не столько следуем влечению скорби, сколько показываем её другим.
Погасло Лето, — я живу, скорбя, Что бегло всё, но только не мученье, И на земле, которую любя Сон убаюкал, нет мне снов забвенья.
Удовольствия становятся пресными, а скорби ещё мучительнее, если не с кем их разделить.
Всё в скорбь мне и во вред. Всё в общем заговоре Мне силится вредить и нанести мне горе. Сдаётся, что судьбой я отдан с давних пор Её чиновникам под мелочной надзор, Что каждому из них особым порученьем Дано за мной следить и с злобным ухищреньем...
Евреи развели у себя торг клятвой ради спасения малолетних детей, к чему их побуждала скорбь, вопиющая к небу, ибо «Рахиль рыдала о чадах своих и не хотела утешиться, ибо не суть», а в делах лжесвидетельства развода брачного у православных мотив совершенно иной, он может быть тоже страстен, но не столь «вопиющ к небу».
Душа моя, спрячь всю мою скорбь хоть на время, Умальте, мои очи, слёзных поток бремя, Перестань жаловаться на несчастье, мой глас, Позабудь и ты, сердце, кручину на мал час.
И вот Володя в кабинете у режиссёра, и на лице у него уже не мировая, а космическая скорбь. Искусство в лице главрежа просит жертву подойти поближе и даже предлагает сесть. Это было так необычно, что космическую скорбь заменило вполне космическое удивление и в душу прокралась тень надежды ― может быть, сегодня на алтаре искусства сожгут не его. Но… увы ― только тень.
Как раз сегодня моей умершей дочери исполнилось бы тридцать шесть лет... Мы находим место для того, кого потеряли. Хотя мы знаем, что острая скорбь после такой утраты сотрётся, однако мы остаемся безутешны и никогда не сможем подобрать замену. Все, что становится на опустевшее место, даже если сумеет его заполнить, остается чем-то иным. Так и должно быть. Это единственный способ продлить любовь, от которой мы не желаем отречься.
Из моих скорбей великих Песни малые сотку я, Вот они на звонких крыльях В сердце к ней летят, ликуя.
Околдованный чарами солнечного бога, человек видит в жизни радость, гармонию, красоту, не чувствует окружающих бездн и ужасов. Страдание индивидуума Аполлон побеждает светозарным прославлением вечности явления. Скорбь вылыгается из черт природы. Охваченный аполлоновскою иллюзией, человек слеп к скорби и страданию вселенной. И вот в это царство душевной гармонии и светлой жизнерадостности вдруг врывается новый, неведомый гомеровскому человеку бог ― варварский, дикий Дионис. Буйным исступлением зажигает он уравновешенные души и во главе неистовствующих, экстатических толп совершает своё победное шествие по всей Греции.