Он принял скорбь земной дороги, Он первый, Он один. Склонясь, умыл усталым ноги Слуга — и Господин. Он с нами плакал, Повелитель И суши, и морей. Он царь и брат нам, и Учитель, И Он — еврей.
...могильная сон-трава, открывающая человеку во сне тайны, принадлежит к роду Анемона (Anemone patens, pulsatilla). Это растение в преданиях наших встречается с плакун-травой: как, по греческой мифологии, анемоны выросли от слёз Киприды, плакавшей над трупом Адониса, так у нас от слёз вырастала плакун-трава, от чего получила и самое название. Плакун как произведение чистой скорбящей души имеет силу прогонять злых духов.
Я плачу, скорбь моя необычайна, И я успокоенья не ищу, Коли нашёл, нашёл его случайно. Я плачу, изумляюсь и ропщу...
Скорбишь ли ты о смерти друга, Отца любимого ль, сестры, — Утешься, добрая подруга, В возмездья веруя поры.
Незнакомец говорит: «Истинная скорбь не выражается в пошлых фразах, придуманных на досуге, не выражается оценка человека в тех речах, которые обыкновенно говорятся над его могилой». О, какая книжная и маленькая мысль! Знаете, г-н Незнакомец, что истинная скорбь выражается весьма и весьма часто в самых пошлых фразах и обрядах, а речи над могилами так ещё очень любят… Вы этого ещё не знаете, г-н Незнакомец!
«Царь умер», ― говорили школьники друг другу и не знали, что прибавить, не находили, как выразить своё чувство, ибо не знали, в чем оно, собственно, состоит. Зато знали, что занятий не будет, и тихонько про себя радовались, особенно те, которые не приготовили уроков или боялись вызова к доске. Всех приходивших швейцар направлял в большой зал, где подготовлялись к панихиде. Поп в золотых очках сказал несколько приличествующих слов: дети скорбят, когда умирает отец, насколько же больше скорбь, когда умирает отец всего народа. Но скорби не было. Панихида длилась долго. Это было томительно и скучно.
Она слышит одинокий стон в ночи, ощущает одиночество и видит первый костёр, у которого человек искал защиты, даже самую избитую, затасканную и сентиментальную песню она воспринимает как гимн человечности, в каждой такой песне ей слышатся и скорбь, и желание удержать неудержимое, и невозможность этого.
Нет уже тех овец, которых ты приказал мне пасти, нет твоей церкви, пустыня и скорбь в столице твоей, так что ж ты ныне прикажешь мне? Остаться ли здесь, иль увести остатки стада, дабы где-нибудь за морями мы славили его имя тайно?
В слезах мы ищем доказательства горя и не столько следуем влечению скорби, сколько показываем её другим.
И ему страшно стало, что он мог уехать надолго, навсегда, и умереть там, в чужих краях, и угасающим слухом ловить чужую и чуждую речь. И понял он, что не может он жить без родины и не может быть счастлив, пока несчастна она, и в этом чувстве была могучая радость и могучая, стихийная, тысячеголосая скорбь. Она разбила оковы, в которых томилась его душа, она слила её с душой неведомого многоликого страдающего брата ― и словно тысяча огненных сердец колыхнулась в его больной, измученной груди. И в горячих слезах он сказал: ― Возьми меня, родина!